Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
13:41 

"Quick Trip to the Moon", макси, PG-13, джен, экшен, приключения, дарк, драма, POV

Sexy_Thing
Фандом: Doctor Who & Hunger Games
Название: Quick Trip to the Moon
Автор: Sexy Thing
Бета: Mrs N
Размер: макси, 27 481 слов
Пейринг/Персонажи: Одиннадцатый Доктор, Хеймитч Эбернети, Цезарь Фликерман, ОМП, ОЖП
Категория: джен
Жанр: экшен, приключения, дарк, драма, POV
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: «Страх легко побороть, когда знаешь, что несправедливость и насилие можно остановить: с жертвами или без, чудовищным усилием или одним взмахом руки. Здесь… я не могу ничего. Я не могу вторгаться в историю Панема, не имею права останавливать жестокую мясорубку арен. Потому что однажды она остановится сама собой. И малейшее изменение в работе четко выверенных шестеренок истории может сломать машину»…
Примечание: 1. Насилие, смерти персонажей
2. Таймлайн для Доктора – эпизод «Одиннадцатый час», между его вторым уходом и вторым возвращением к Эми перед ее свадьбой;
3. Несколько олитературенный перевод названия – «По-быстрому смотался на Луну», цитата из эпизода «Одиннадцатый час»;
4. Основной фактический материал основан на книжной версии «Голодных игр». Автор переработал кучу материала, связанного со вселенной «Голодных игр», чтобы не допустить несоответствия с событиями и деталями канона. Хотя Мэтту Смиту на момент начала съемок было 26 лет, автор считает, что он выглядел ничуть не старше Лиама Хемсворта, чей персонаж, Гейл Хоторн, участвовал в Жатве на 74-е Голодные игры. Также известно, что тела погибших трибутов отправляются обратно в их дистрикты, но автор взял на себя смелость предположить, что это делается после окончания Игр. Также неизвестно точное расположение Зала управления распорядителей, и автор решил поместить его в Тренировочном центре, как и все остальные связанные с Играми помещения. Если вам кажется, что активное использование фильтра восприятия в сюжете, а также неожиданное совпадение внешности Доктора и Донника – это злобное читерство, автор ничего не отрицает и ни о чем не сожалеет. Виббли-воббли тайми-вайми.
Иллюстрации: «Трискел», «Взмах крыла бабочки»


«Там, где нет перемен и необходимости в переменах, разум погибает».
Герберт Уэллс, «Машина времени».

«Говорят, что даже такая мелочь, как взмах крыла бабочки, может, в конце концов, стать причиной тайфуна на другом конце света».
к/ф «Эффект бабочки»


— Только посмотри на себя. О, ты моя Секси.

То, что открывается за новой-новой дверью со свежей-свежей синей краской, захватывает дух настолько, что я забываю обо всем: где я был? Что я делал? Кого оставил позади? Ведь кто-то меня очень ждал.

Я уже не помню. Я вступаю в свою перестроенную ТАРДИС и любуюсь консолью. Комната купается в ярком оранжевом свете, льющемся, кажется, отовсюду, куда бы ни упал взгляд. В стеклянной трубе ротора я вижу свое отражение и улыбаюсь. Опускаю глаза — со стеклянного пола на меня снова смотрит новый-новый Доктор. Если точнее, новый-новый-новый-новый-новый-новый-новый-новый-новый-новый-новый Доктор, но так ли это сейчас важно?

Под толстым, сверкающим стеклом скрываются в легкой тени провода, ниши, свисает легкий тряпичный гамак. Как хорошо. Мне порядком надоели эти тяжелые решетки.

Не в силах сдержать восторга — это новое тело невероятно несдержанно и эмоционально (еще одна вещь, к которой придется привыкать), — я подскакиваю на месте и, не глядя, дергаю первый попавшийся рычаг, ничуть не сомневаясь в том, что он отвечает за материализацию.

Сейчас во всей Вселенной для меня нет задачи важнее, чем обкатать свою Старушку. И, кажется, она со мной согласна, потому что рев тормозов раздается слишком уж весело, столб ротора из дутого стекла срывается вверх слишком уж поспешно.

Мы летим.

Ощущение полета — что-то хорошо подзабытое старое. Это тело еще меняется, и каждый грамм времени, проходящего сквозь него, отзывается сильнее в несколько раз. ТАРДИС швыряет по временной воронке, и меня швыряет вместе с ней, и из груди рвется безумный смех. Там, на Земле, я было испугался, что вместе с предыдущей регенерацией потерял часть того, что было со мной всегда, во всех жизнях, и, может быть, поэтому был так ненаблюдателен и невнимателен. Но эта часть возвращается, и бояться больше нечего.

Полет останавливается так резко, что меня отбрасывает от консоли и валит с ног. Несколько мгновений я лежу на полу, глядя в уходящий высоко-высоко в концентрические круги потолок, и глупо улыбаюсь. Затем встаю и заглядываю в экран сканера, старательно избегая смотреть на данные о названии и истории планеты, — здесь есть воздух, погода теплая, ветер спокойный, содержание кислорода близко к земному, и этого вполне достаточно. Остальное гораздо интереснее выяснять на опыте.

Консоль призывно пищит, привлекая мое внимание. Я опускаю взгляд. На инженерной панели из отдела фабрикатора торчит серебристая рукоять. Я вынимаю ее — отвертка. Совсем как прошлая, все та же привычная серебристая отвертка с синим кристаллом на конце. Погладив консоль, — ТАРДИС отвечает мягким гулом, — я делаю несколько шагов к двери, но останавливаюсь. В нос бросается неприятный резкий запах. Я оглядываюсь, пытаясь найти источник, но исходит запах, кажется от меня. От украд… позаимствованного в больнице пиджака пахнет спиртом, хлоркой и медикаментами. Я морщусь. Должно быть, обоняние начало настраиваться только сейчас. Я бросаю пиджак на оказавшееся под рукой кресло, сделав себе заметку непременно его почистить. Правда, внутреннего кармана будет очень не хватать.

Тут я вспоминаю еще кое-что и, вернувшись к консоли, ныряю под нее. Я откуда-то безошибочно знаю, что найду его именно там — быть может, интерьер и новый, но это по-прежнему моя ТАРДИС, и я могу найти здесь что угодно даже с закрытыми глазами. Среди разного мусора, деталей и запчастей мне наконец попадается небольшой металлический предмет с одной-единственной кнопкой. Я нажимаю ее, и устройство, мягко загудев, разворачивается сначала до размеров небольшого диска, затем, распустив сложенные концы, — конверта неправильной формы. Тот растворяется в воздухе, хотя и не бесследно — я чувствую, как тяжелеет карман брюк. Засунув руку, чувствую глубокую пустоту. Пространственный карман — великолепная вещь. В него может пометиться все, что угодно, а сам он невидим, и обнаружить его невозможно, если я этого не захочу. Я купил его у очень приставучего бродячего космического торговца несколько столетий назад, забросил куда-то и забыл. Пожалуй, можно и опробовать. Новый-новый я, новая-новая ТАРДИС, новые-новые карманы. Я удовлетворенно шлепаю ладонью по несуществующему карману, оставив пиджак лежать на кресле; в рубашке и подтяжках иду к двери и там снова останавливаюсь.

Мне в голову приходит приятная мысль: это первая чужая планета — кроме Земли, конечно, но она уже стала такой родной, что не считается, — которую увидят эти глаза. Я улыбаюсь, распахиваю дверь и выхожу.

Меня встречает легкий зной и тяжелый влажный воздух, мягкая зелень и шум листвы. ТАРДИС окружает редкий, но уютный лес. Где-то вдалеке незнакомыми голосами, очень похожими на человеческие, но слишком механическими для них, поют птицы, словно вторя когда-то услышанным нотам. Поблизости слышится легкий гул — признак близкого поселения. Заперев дверь ТАРДИС, я иду в ту сторону.

Через несколько шагов, однако, мне в первый раз приходится остановиться: где-то справа раздается шорох, хруст веток, тяжелое дыхание — кто-то бежит, и бежит сломя голову. Я оборачиваюсь и успеваю заметить удаляющуюся фигуру человека — черные брюки, коричневая куртка, светлые каштановые волосы мелькают между ветвей. На какое-то мгновение он останавливается и затравленно оглядывается. Он не видит меня за широкими стволами, но оттуда, где стою я, его можно рассмотреть без помех. Осмотревшись насмерть перепуганным взглядом красных от напряжения и явно пролитых слез глаз, он круто разворачивается и продолжает ломиться сквозь подлесок. Через несколько мгновений он исчезает в лесу; стихает треск веток, шорох шагов в прелой прошлогодней листве, а я все так же стою, не в силах сдвинуться с места. Перед внутренним взором маячит его лицо.

Мое лицо.



За несколько сотен лет я видел всякое. Войны, которые разжигались из-за пустяков, злобных тиранов, державших в железной хватке целые планеты, а на деле оказывавшихся трусливыми и жалкими болванами, крах мира и Вселенной, предотвращенный в последнюю долю секунды до неизбежного конца. Я видел повелителей времени, бравших свой облик у обычных людей, и обычных людей, чью жизнь формировал облик повелителей времени.

Но еще никогда мне не доводилось сталкиваться с собственной копией.

Несколько секунд я стою, глупо глядя вслед уже давно исчезнувшему в чаще человеку. Затем мотаю головой. Чепуха. Этого не может быть. Этому лицу всего лишь несколько часов, я и сам еще не привык видеть его в зеркале, должно быть, мне показалось.

Успокоив себя этой мыслью, я двигаюсь дальше, направляясь к источнику шума.

Вскоре лес кончается и, легко расступившись, выводит на узкую прогалину, за которой начинается город. Шум становится яснее и сразу обнаруживает источник — вдалеке справа город обрывается большим водоемом, перекрытым дамбой, из которой хлещет стабильный приток воды. За дамбой дымят трубы. Это своего рода электростанция.

Город при станции оказывается не очень большим, но вполне ухоженным и опрятным. Улицы не особо чисты, дома вокруг практически не украшены, и даже шторы на окнах какие-то однообразные и скучные. Впрочем, для заводского городка это в порядке вещей. Наверное.

На улице полно людей. Женщины, мужчины, дети, старики — все стекаются в одном направлении, кто в спешке, кто с большой неохотой. Одни с тревогой и страхом оглядываются по сторонам, другие идут, уткнувшись взглядом в землю, и не обращают внимания на остальных. Это скопление тревожит меня, но любопытство сильнее, и я вливаюсь в толпу, пытаясь поверх голов высмотреть то, что ждет впереди.

Голова процессии выходит на большую площадь перед высоким каменным домом с колоннами. Каменные буквы под аккуратной крышей гласят «Дом правосудия». Может быть, это какое-то общегородское собрание или праздник.

В центре площади люди в белой броне отделяют толпу от медленно выстраивающейся шеренги. Приглядевшись, я понимаю, что это дети разных возрастов, самым младшим не больше двенадцати лет. Такие же дети, замечаю я, окружают и меня. Мальчики в светлых, чисто выстиранных рубашках. Девочки в прибранных, гладко отутюженных платьях. Первое мгновение я думаю, что удачно снял пиджак, — в этом скоплении народа я теперь легко сольюсь с толпой.

Вот только пустые, заплаканные или, наоборот, предвкушающие лица людей меня беспокоят. Это мог бы быть какой-нибудь общегородской праздник, если бы участники не были такими удрученными, испуганными, печальными, словно город погружен в траур, а они идут на похороны. Или на бойню.

Вдруг меня хватают за руку и выдергивают из толпы. От неожиданности я спотыкаюсь об кого-то и слышу возмущенный восклик, но на меня уже смотрят большие, бледные глаза пожилой женщины с потускневшими светлыми волосами, забранными на затылке, одетой в простое серое платье. Можно с уверенностью утверждать, что в молодости она была красива — хотя куда там, она и сейчас еще молода, — но лишения и страхи истощили ее.

Она цепляется за мою руку и тянет, тащит, подталкивает прочь с отчаянной лихорадочностью.

— Что ты здесь делаешь? — восклицает она, огромным усилием воли заставляя себя понизить голос и попеременно оглядываясь на людей в белой форме. — Ты должен был бежать, сынок, ты же собирался бежать! Зачем ты вернулся? Уходи немедленно. Уходи, пока они тебя не увидели!

Я не успеваю ничего ни возразить, ни спросить: крик неизвестного человека, в которого я врезался в толпе, привлек внимание солдата в форме, и он в несколько шагов нагоняет нас. Грубо оттеснив женщину, он хватает меня за плечо — хватка у него такая жесткая, что от плеча к кончикам пальцев пробегает острый ток боли, — и толкает назад. Я ничего не понимаю и решаю пока не провоцировать конфликты — эти люди вооружены и явно не особо заботятся о благополучии жителей.

— Донник! Донник! — слышу я истошный вопль, оглядываюсь и вижу, как третий солдат оттесняет испуганную женщину. Я почти боюсь, что он ее ударит, но обходится без насилия: словно смирившись со своей — и, видимо, моей — судьбой, она успокаивается и покорно следует за людской массой.

Я начинаю подозревать, что мой дубликат в лесу мне не померещился. Меня определенно с кем-то спутали. Донник, кто бы он ни был, все же сбежал, как, видимо, и хотела его мать.

Меня вместе с остальными детьми — батюшки, рядом с некоторыми из них я и правда смотрюсь слишком молодо, — выгоняют на площадь и заставляют построиться в шеренгу, по несколько человек в ряд. Их — нас — здесь много, и каждому не больше восемнадцати лет. Хотя многие выглядят старше, — их отмечает печать долгого и тяжелого труда, не иначе как на той самой электростанции.

Если в этой удрученной, покорной толпе и ходили какие-то обеспокоенные разговоры вполголоса, то они окончательно стихают с глубоким, мрачным гулом гонга, который сменяется пафосной торжественной музыкой, льющейся со всех сторон, оглушающей и погружающей в себя. Перед ступенями Дома правосудия смонтировано несколько огромных экранов — такие видно даже в самой густой толпе, на самом большом удалении. Они вспыхивают, разорвав немую черноту, одновременно с началом гимна; на них видна высокая трибуна с отделанным золотом гербом, который кажется мне тревожно и смутно знакомым. Через мгновение на трибуну поднимается человек. Средних лет, с красивым лицом и редкой проседью в длинноватых, убранных назад волосах и округлой бороде; он одет со вкусом и прекрасным чувством стиля, свойственным лишь аристократии. В петлице у него белеет едва распустившийся бутон белой розы. Я смотрю в его лицо, в его светлые глаза — и чувствую, как вздрагивает одно из сердец. Он выглядит приветливым и мягким — или, скорее, старается выглядеть, — но глаза эти злы и жестоки, и из-за них весь его вид вызывает глубокое отвращение и почти первобытный, инстинктивный страх.

Когда он открывает рот, голос его величественен и властен, но также отталкивает своей хорошо скрытой тяжестью и опасностью. В нем звучит превосходство и самолюбие властвующего тирана.

— Жители Панема, — произносит он, положив ладони на трибуну и глядя прямиком в камеру. — Наступил момент отметить пятьдесят лет с конца Темных Дней.

Он пускается в пламенное описание событий прошлого. Я слышал такие сотнями: во Вселенной существуют десятки подобных стран, восставших из пепла подавленных восстаний и войн; утопические государства под тяжелой и суровой пятой единого властителя, обезумевшего от страха потерять свой трон. Огненные бури и ядерные грибы, разросшиеся на благодатной почве человеческой жестокости и отчаяния, и поглотившие большую часть мира, оставившие жалкие десятки городов в замкнутом пространстве ежовой рукавицы правительства.

И единое Соглашение, гарантирующее власть и спокойствие — элите общества и страдания и отчаяние — его отбросам, то есть, большей половине населения.

Я почти не слушаю. Я ломаю голову над словом, которое мелькнуло в речи — и так же быстро испарилось, погасло за ворохом громких фраз. Панем. Как и герб, притягивающий взгляд всякий раз, когда я смотрю на экран, это название заставляет тревожный комочек сворачиваться в желудке. Я знаю, что оно мне знакомо. Знаю, но не могу вспомнить.

— И в напоминание о том, что подобная трагедия никогда не должна повториться, мы создали Голодные игры, — прорывается, как сквозь туман, низкий голос, и я вздрагиваю от нового воспоминания.

Меня словно окатывает ледяной водой. Теперь я понимаю. Яркими вспышками проносятся перед глазами образы, факты, даты, разрозненные и чудовищно неполные, но ясно кричащие только одно: не стоило мне сюда прилетать. Никогда и ни за что.

Голодные игры. Чудовищное пиршество страха, жестокости, кровожадности и отчаяния. Двадцать четыре ребенка, вынужденные сражаться насмерть на потеху голодным до зрелища массам, ради ублажения звериного страха правительства. И единственный победитель, который становится послушной игрушкой, марионеткой на ниточках, выставочной фигуркой, хранящейся за стеклом у монстра, прячущегося под маской благородства — Президента Сноу. Я снова смотрю в его лицо на экране, и в душе, наравне с нарастающим страхом, поднимается волна ненависти.

Однако страх все же сильнее. Его легко побороть, когда знаешь, что несправедливость и насилие можно остановить: с жертвами или без, чудовищным усилием или одним взмахом руки. Здесь… я не могу ничего. Я не могу вторгаться в историю Панема, не имею права останавливать жестокую мясорубку арен. Потому что однажды она остановится сама собой. И малейшее изменение в работе четко выверенных шестеренок истории может сломать машину.

Бежать. Надо бежать.

Но собравшихся окружает толпа солдат в белоснежной броне, и каждый из них сжимает в руках оружие, которое они без малейшего колебания пустят в ход. Отсюда нет выхода — по крайней мере, пока не завершится отбор участников. И остается молиться всем известным богам и духам, чтобы эта чаша прошла мимо меня. Ради себя. И ради всего Панема.

— Каждые двадцать пять лет, — вещает между тем Президент Сноу, и на этот раз я слушаю со всем возможным вниманием. Мне нужно точно знать дату. Точно знать, куда и когда я попал, — мы отмечаем юбилей Квартальной Бойней, чтобы память обо всех погибших во время восстания оставалась свежа. В первой Квартальной Бойне, в качестве напоминания о том, что дети мятежников гибли из-за из собственного выбора, каждый дистрикт был обязан выбрать своих трибутов общим голосованием.

Меня скручивает изнутри отвращение. Заставлять родителей выбирать собственных детей для кровавой Жатвы, сталкивать их лбами с соседями и друзьями, разбивать общество с целью ослабить его. Те, кто послал твоего сына или дочь на верную смерть, никогда не станут твоими соратниками в попытке нового переворота.

— В этом году, в напоминание о том, что на каждого жителя Капитолия погибло два мятежника, каждый дистрикт предоставит вдвое больше трибутов.

Я наскоро провожу в уме нехитрые расчеты. Двенадцать дистриктов осталось после подавления восстания. От каждого на арену посылали по два человека — мальчика и девочку. Двадцать четыре перепуганных ребенка сражались насмерть ради того, чтобы, пусть ненамного, но продлить свою жизнь.

Сорок восемь детей выйдет на арену.

Над площадью царит гнетущая тишина, только ветер шумит, подбирая с земли обрывки бумаги и снопы пыли. Никто не перешептывается, не переглядывается. Они знают. Возможно, эта новость, объявленная незадолго до начала Игр, уже успела всколыхнуть массы, прижиться, подчинить и смирить людей. Теперь они хотят лишь одного: чтобы это чудовищное представление наконец окончилось, и они смогли разойтись по домам. Желательно, вместе со своими детьми.

— Пусть начнется Жатва, — завершает свое выступление Сноу, экран гаснет под повторный гром торжественной музыки, и один из сидящих на импровизированной сцене у входа в Дом правосудия людей, поднимается.

Он произносит короткую вступительную речь, которая не откладывается в моей памяти. Она заучена и явно не раз повторялась, разносясь над площадью, оседая в умах людей. Затем он представляет женщину, сидевшую рядом с ним, и жестом приглашает ее к микрофону. Ее зовут Мител, странное имя. Она составляет разительный контраст со всем окружением: разодетая, яркая, обильно накрашенная, стильная, она поразительно выделяется на фоне мрачных лиц и серых костюмов всех присутствующих. Как колибри посреди серых голубей. На сцену выносят стеклянный шар с кучей белых бумажек.

— Счастливых Голодных игр всем нам! — произносит она неприлично веселым тоном и, обведя толпу взглядом, коротко и очень неуютно улыбается, по-видимому, осознавая неуместность своего вида и настроения. — Начнем!

Элегантным движением Мител поворачивается к шару, запускает в него руку с длинными наманикюренными пальцами и, несколько секунд ею там поболтав, выуживает бумажку и возвращается к микрофону.

Имя трибута разносится над площадью звоном колокольчиков, сзади, где столпились родители и родственники, слышится волнение, откуда-то совсем далеко — стон разочарования. Девушка около двадцати лет с пепельно-светлыми волосами отделяется от толпы и неровным шагом направляется к трибуне. Мител приветствует ее и отодвигает в сторону, ставит лицом ко всем. Та бледна, очень бледна, и явно из последних сил заставляет себя сохранять самообладание.

Тем временем, звучит второе имя — на этот раз мужское, и спустя полминуты на сцене оказывается мальчик вряд ли старше тринадцати лет. Из-за оцепления слышится отчаянный женский крик, и я не могу не обернуться. Молодая еще, и даже сумевшая сохранить приятные черты лица, женщина в белом платке поверх густых каштановых волос рвется вперед. Один из солдат замахивается винтовкой — и женщина падает в пыль, под ноги отскакивающим в разные стороны людям. Мужчина наклоняется и поднимает ее, поспешно уводит подальше от непредсказуемых охранников, крепко обнимая за плечи и почти неся на руках, потому что она, оглушенная равно горем и ударом, валится с ног.

Я чувствую на себе пристальный взгляд, и почти безошибочно разворачиваюсь: несколькими рядами левее на меня смотрят глубокие карие глаза, слишком большие для щуплого, узкого лица, отороченного непослушными локонами неумело забранных назад рыжих волос. Девушке не больше шестнадцати лет. Поймав мой взгляд, она бегло улыбается одним уголком губ и тут же отворачивается.

Тем временем, Мител, установив новоявленного трибута на свое место, вытягивает из шара очередную бумажку.

— Трискел Родрин!

В этот раз никто не взвывает в задних рядах, никто не кричит и даже не вздыхает. Моя мимолетная знакомая, рыжая, как солнечный закат перед холодным днем, выходит в центральный проход и уверенной, почти наглой походкой взбирается на сцену.

Только я вижу, как у самой первой ступеньки она спотыкается от волнения. Остановившись на своем месте рядом с остальными трибутами, она решительно заправляет за ухо выбившийся из неряшливого пучка локон.

Ее непреклонность, дерзость, кажется, удивляет даже представительницу Капитолия, но она не позволяет себе измениться в лице — лишь бросает на рыжую короткий взгляд и возвращается к стеклянному шару. Последнее имя.

Она достает из чаши очередной листок и, развернув его, театрально обводит толпу взглядом.

— Донник Карнелан!

Ее голос эхом разносится по площади. Из собравшейся позади толпы слышится женский стон и рыдание, шепот голосов. Головы некоторых детей впереди поворачиваются ко мне. И тогда я вспоминаю.

Это «мое» имя.



Я провожу в чисто убранной, богато, но не вычурно обставленной комнате Дома правосудия несколько долгих минут, пытаясь вспомнить все, что знаю о Панеме и Играх, и уложить в голове все, что произошло. Пожалуй, так сильно я не влипал… ну, конечно, «никогда» было бы слишком громко сказано, но «давно» — кажется, слово вполне подходящее. Чувствуя дежурящих за закрытой дверью солдат в белой форме, я уже не думаю сбежать — эта мысль на миг промелькнула в голове, когда прозвучало имя Донника, но потом перед глазами вновь возникло перепуганное лицо женщины в залатанном платье. Если я — если тот, кого они все считают ее сыном, сбежит, скорее всего, ее казнят в назидание остальным. А потом они просто выберут другого ребенка на опустевшее место.

И кем я буду после этого? Хорошее начало новой регенерации.

Проматываю в голове всю церемонию Жатвы. Снова и снова. Вижу в толпе лица, слышу голос, объявляющий имена.

Донник Карнелан. Это мое имя, пока не найду выход из сложившейся ситуации. Надо привыкать уже сейчас. Донник. Донник. Кажется, донник — это какая-то трава. Да, точно, — лечебная.

Ха-ха, очень смешно. У Вселенной замечательное чувство юмора.

Дверь открывается, и входит та женщина, одна, словно вырывается из моих мыслей. Несколько секунд она стоит, прижимая руки к груди, дрожа всем телом, бледная, слабая. Ее губы вздрагивают, но она невероятным усилием воли сдерживает собирающиеся на глазах слезы. Наверное, я должен что-то сделать, но не знаю, что. Такое ощущение, что, стоит мне пошевелиться, и она просто рухнет на пол.

Наконец, она делает несколько решительных шагов вперед и, остановившись прямо передо мной, берет мое лицо в ладони. Руки у нее слабые, сухие и теплые.

— Тебе надо было бежать, — тихо говорит она без осуждения, но с легкой грустью — так говорит человек, смирившийся с неизбежным. — Почему ты не убежал?

Я знаю, что это опасно, знаю, что могу выдать себя еще до начала Игр и тогда погублю не только себя, но и эту несчастную женщину, и, может быть, нескольких других жителей Дистрикта-5. Но оставлять ее в этом отчаянии и смирении со страшной судьбой — выше моих сил.

Я поднимаюсь, отнимаю ее ладони от своего лица и, мягко сжимая их в пальцах, смотрю ей в глаза. Как бы она не решила, что ее сын просто сошел с ума, тогда попытка облегчения боли превратится в довольно своеобразную пытку.

— Я… я не знаю, как это сказать, — почти шепчу я, опасаясь того, что миротворцы у двери могут подслушивать, — но… я не ваш сын.

Ее глаза округляются в страхе и непонимании, я ожидаю, что она выдернет ладони из моих рук, но, кажется, шок так велик, что она просто забыла об этом. Я продолжаю, не давая ей возможности что-либо спросить.

— Донник сбежал, я видел его в лесу. Знаю, в это трудно поверить, но, пожалуйста, вы должны.

Долгое время она смотрит на меня затуманенным, задумчивым взглядом, очевидно гадая, стоит ли верить в такие чудовищные бредни. На ее месте, я бы, пожалуй, не поверил. Затем она высвобождает одну руку, тянется к воротнику моей рубашки и отодвигает его в сторону, открывая ключицу. Я слежу за ее движениями, но не отшатываюсь. Она смотрит подозрительно. Но во взгляде ее блеклых, усталых глаз на мгновение мелькает радость — такая слабая и молниеносная, что неясно, была ли она на самом деле.

Женщина моргает.

— У Донника… был шрам… — произносит она, касаясь свободной рукой собственного плеча.

— Вот видите, — мягко улыбаюсь я.

Она вздрагивает и отпускает меня. Затравленно оглянувшись на дверь, тоже понижает голос до едва разборчивого шепота.

— Но как это возможно? Кто… кто ты такой?

— Это сложно объяснить, да и вы бы мне не поверили.

Я вижу, как в уголках ее глаз снова собираются слезы, неожиданно превращая их из бледных в голубые и искристые.

— Глупый, глупый мальчик, — причитает она, качая головой. — Зачем ты в это ввязался? Неужели ты не знаешь, что бывает на арене?

Знаю. Теперь знаю. Но пути назад уже нет.

— Ради собственной безопасности, пожалуйста, не выдавайте себя. Если правда выплывет, они вас убьют. — Я беру ее руку, она не отстраняется. Слабая улыбка трогает ее тонкие сухие губы.

Несколько секунд мы стоим в тишине. Затем, когда в коридоре за дверью раздаются медленные далекие шаги, я осторожно подталкиваю ее к двери. Она испуганно смотрит на меня и поспешно кидается прочь, но у самого порога замирает и оглядывается. Слезы текут у нее по щекам.

— Спасибо, — говорит она и исчезает.

Через мгновение в комнату заходят два миротворца. Они вооружены, но это скорее предосторожность, диктуемая существующим режимом, чем попытка запугать или принудить меня. Каким-то шестым чувством я понимаю, что меня не выпустят из комнаты, пока не обыщут и не отберут все, что может оказаться недозволенным, запоздало вспоминаю о лежащей в кармане брюк — обычном кармане — отвертке и мысленно даю себе пинка. Спрятать ее уже не получится, времени нет, и единственное, что я успеваю сделать в считанные секунды, пока солдаты не смотрят в мою сторону, — это отцепить от отвертки передающий кристалл и спрятать его в пространственном кармане.

Как я и ожидал, меня обыскивают. На удивление, миротворцы не проявляют никакого интереса к отвертке — наверное, рабочие в этом дистрикте нередко сами собирают инструменты из металлолома и шлака. Вскоре и отвертка, и психобумага, и еще несколько предметов из моих карманов перекочевывают на стол в углу комнаты, а меня выводят через другую дверь.

Едва оказавшись на улице, я чувствую, как меняется атмосфера вокруг: она становится напряженной, тревожной, словно наэлектризовывается. Из Дома правосудия широкая дорожка ведет к станции, а вдоль нее на нас смотрят круглые окуляры камер. Камеры повсюду, выглядывают со всех сторон, не упускают ни одного ракурса. Я иду в молчаливом сопровождении двух солдат в белом, смотрю в камеры и едва удерживаюсь от того, чтобы вызывающе улыбнуться прямо в объектив — кажется, такое поведение в данной ситуации было бы слишком странным.

На станции уже стоит в ожидании поезд, а возле вагона столпились репортеры, операторы, миротворцы — и в самом центре этой пугающей толпы, изо всех сил сохраняя самообладание, стоят три моих товарища по несчастью. Они все бледны достаточно, чтобы казаться испуганными, но не так, чтобы это сильно бросалось в глаза. Две девушки, один парень, самой старшей из них — не больше двадцати лет, самому младшему — около двенадцати. Я стараюсь не смотреть на него, потому что от одного взгляда, от одной мысли, что этот ребенок будет драться насмерть с сорока семью точно такими же детьми, становится дурно.

Несколько долгих, кажущихся бесконечными минут нас снимают, а затем мы входим в вагон, и Дистрикт-5 быстро растворяется вдали.

Мы едем к своей далеко не самой радужной судьбе.



К вечеру мы собираемся в центральном вагоне за ужином, ближе знакомимся со своим наставником, которого я лишь мельком видел на сцене во время Жатвы, — суровым, мрачным, резким и довольно циничным мужчиной лет сорока. Его черные волосы с глубокой проседью на висках коротко острижены, на щеке красуется шрам — наверняка напоминание о собственной победе в Голодных играх прошлых лет. Несмотря на свою жесткость и раздражительность, он не скрывает того, что его искренне заботит судьба его подопечных. Он мне нравится.

После ужина — который до омерзения хорош, — мы сидим в общем вагоне, и наш наставник Ниркон говорит о всевозможных тактиках поведения на арене, о самой арене и что там может оказаться, выясняет наши способности — я в ответ на вопрос только пожимаю плечами, я еще не знаю, как мне действовать. Я слушаю его вполуха и параллельно с большим вниманием смотрю повторы трансляции Жатвы из других дистриктов. Я знаю, что должен ее увидеть, не знаю, почему, просто знаю. Комментаторы повторяют одно имя за другим, но для меня они пусты — я их не знаю. И только лишь когда трансляция доходит до последнего Дистрикта-12, одно из сердец пропускает удар.

Комментатор объявляет имя Хеймитча Эбернети. И у меня в голове словно взрывается сверхновая.

Хеймитч Эбернети. Победитель 50-х Голодных Игр — этих Игр, — будущий наставник Китнисс Эвердин и один из ведущих деятелей грядущей революции, которая должна положить конец Играм как явлению. И это тот самый день, начало того пути, по которому пошел Панем, толчок, с которого началось неостановимое падение снежного кома.

Он — фиксированная точка в истории.

Я начинаю по-настоящему жалеть, что прилетел сюда.



В этот момент я понимаю одну очень важную вещь: если Хеймитч Эбернети должен выиграть в Квартальной Бойне, все остальные, включая меня, должны умереть. Несколько минут я сижу, зажмурившись, игнорируя всех окружающих — в том числе Мител и Ниркона, — и прислушиваюсь к тому, как с тихим, неслышным человеческому уху шелестом передо мной разворачивается Сеть Времени. Вглядываюсь в несуществующие линии и переплетения событий и понимаю: сидя в Доме правосудия и думая, что влип, я глубоко ошибался. Вот теперь я влип окончательно. В тот миг, когда я вышел из ТАРДИС в этом покореженном, насквозь прогнившем мире, я стал участником событий, частью фиксированной точки, и теперь вынужден плыть по течению. Мой единственный шанс — осторожно править, стараясь при этом не перевернуть лодку. Ну, или сигануть за борт, чего, без крайней нужды, я делать не хочу.

Первое, что я делаю, — это отдаляюсь от остальных трибутов. Чем меньше я о них знаю, тем легче будет пережить их смерть. Чем меньше они будут знать обо мне, тем меньше шансов вызвать подозрения. За ужином и на следующий день за завтраком и обедом я отсаживаюсь подальше, ем без аппетита и всячески изображаю нормального человека, хотя последнее чертовски трудно — я не только не знаю, как ведут себя нормальные люди в Панеме, я не очень хорошо разбираюсь, как вообще ведут себя нормальные люди.

Но меня и не трогают. Через некоторые время все — даже рыжая девчонка, первое время бросавшая в мою сторону странные недоуменные взгляды — перестают обращать на меня внимание. Только Мител время от времени дергает расспросами и рассматривает, бормоча себе под нос заметки для наших стилистов.

Когда мы проезжаем последний дистрикт, я дожидаюсь, пока все трибуты не разойдутся по своим комнатам, а Мител, сладко зевнув, не удалится к себе, и подхожу к Ниркону. Мне нужно выжать из него все, что только возможно, про арену и Игры, мне нужна помощь в тактике поведения. Он во второй раз задает вопрос о моих способностях, и на этот раз я выкладываю все, что знаю, — точнее, все, что может знать парень двадцати лет, полжизни проработавший на электростанции. Это наш первый разговор за время знакомства, и я вижу, что изначальное недоверие в его глазах сменяется глубоким уважением. Это чувство взаимно. Ниркон — умный и знающий свое дело солдат, и, пожалуй, впервые в жизни я рад встрече с солдатом. Он из тех, кто не спешит с головой ринуться в бой, он хороший тактик, и в своих Голодных играх победил не только силой, но и хитростью, умом и осторожностью.

Он бегло набрасывает для меня план тренировки, советует не демонстрировать трибутам свои знания электроники и вообще как можно дольше избегать этой зоны тренировочного зала. Сосредоточиться на физической подготовке. Поскольку я еще сам не знаю своего тела, я с ним совершенно согласен.

Я удивляю его заявлением, что спонсоры мне не понадобятся, но никак этого не поясняю.

Незадолго до прибытия в Капитолий я ухожу к себе и будто бы в сотый раз просматриваю на планшете кадры трансляции Жатвы, пытаясь получше узнать своих будущих соперников и попутно выстроить хоть какой-то план. Но, кроме имен, узнаю немногое. Пожалуй, больше информации можно будет получить только на тренировках. Так я сижу, закинув ноги на стол, полуслепо глядя в сменяющиеся картинки на планшете и вертя в пальцах передающий кристалл. Эта маленькая частичка моего привычного и хоть немного надежного мира позволяет расслабиться и удержать мысли в одной куче.

Я оборачиваюсь, когда слышу, как с легким шорохом открывается и закрывается дверь. За стуком колес этот звук можно с легкостью упустить, но обостренный слух повелителя времени улавливает даже его. Только поэтому я успеваю спрятать кристалл в пространственный карман относительно незаметно.

На пороге, скрестив руки, стоит одна из трибутов — вторая девушка, которую выбрали до меня, — и сверлит меня пристальным взглядом. Я припоминаю ее имя. Трискел. Трискел Родрин. Она высокая и крепко сбитая, но тонкая и выглядит слабой, хотя язык тела говорит об обратном. У нее мягкие черты лица, ловкие тонкие пальцы и большие глубокие карие глаза. Однако сильнее всего выделяются слегка взъерошенные, плохо убранные на затылок волосы, пряди которых, вырвавшись из-под заколки, тут и там свисают на плечи. Яркие, огненно-рыжие. И хрупкие, редкие веснушки на скулах.

Она несколько минут буравит меня тлеющими угольками глаз, затем начинает притопывать мыском ботинка, словно в нетерпении. Как заяц.

— Ты не Донник, — без обиняков заявляет она, жестко, но негромко: наши комнаты — единственное место, где можно говорить относительно безопасно, но голос лучше не повышать. — Я знаю Донника Карнелана всю свою жизнь, и ты — не он.

Я бросаю быстрый взгляд на дверь и, отложив планшет, в два шага подхожу к ней. Она ниже меня на голову и смотрит снизу-вверх, но больше с вызовом, чем с испугом.

— Хорошо, ладно, — поспешно шепчу я. В самом деле, кого я обманываю? Наверняка в дистриктах многие друг друга знают. Ее поведение не раз это доказывало. Я вспоминаю, как она подмигнула мне из толпы. — Он сбежал, ладно? Ушел в лес. Я… я просто случайно попал сюда.

— Ага, — саркастично кивает Трис. — Случайно попал сюда, случайно выглядя в точности, как он. Ты кто, переродок, что ли?

Наверное, это была шутка, причем очень плохая, потому что зародившаяся было улыбка у нее на губах гаснет и исчезает, словно оказалась совершенно неприличной.

— Ладно, — она чуть-чуть смягчает тон, пытаясь загладить неловкость, которую я все равно не ощущаю, потому что не имею представления, что означает это слово. Она проходит мимо меня и садится на освободившийся стул. — Я никому не скажу по двум причинам: во-первых, как бы там ни было, а Донник жив… наверное… где-то… а это уже хорошо. Во-вторых, ты идиот, а идиотов не выдают.

Я усмехаюсь.

Несколько минут мы молчим, потом я отбрасываю почти всю осторожность, сажусь на кровать напротив нее и начинаю расспрашивать о других Играх. Трис охотно отвечает. Рассказывает, что знает, о первой Квартальной Бойне, напомнив о том, что для нее трибутов выбирали сами жители дистриктов — и даже не спорит, когда, я, в этот раз не удержавшись, вспыхиваю, словно спичка, и несколько минут возмущаюсь о человеческой бессердечности.

Люди никогда не перестанут меня удивлять. Это вовсе не значит, что удивление всегда будет положительным.

Трис не задает вопросов. Она не хочет знать, кто я, откуда, как попал в ее дистрикт, как оказался на месте Донника. Я радуюсь этому и понимаю ее: возможно, через несколько недель мы оба будем мертвы, зачем нам чужие секреты?

Остаток пути до Капитолия мы проделываем, практически незаметно для себя и других стараясь держаться поближе.



Однако в Капитолии мы снова отдаляемся — и не только по своей воле. Нас разбирают по отдельным комнатам и знакомят со стилистами — уже сам факт того, что с трибутами работают стилисты противоположного пола, вызывает по меньшей мере недоумение. Нас отмывают, прихорашивают, долгие часы мы проводим в цепких, профессиональных руках полудюжины мужчин и женщин, наряжающих нас, словно кукол для демонстрации. Это чертовски неприятно, но не так неприятно, как видеть лица других трибутов, когда мы все собираемся у небольших двухместных колесниц, готовящихся выехать на большой круг почета. Кто-то из них напуган и трясется как банный лист — особенно младшие, кто-то ведет себя истерически вызывающе. Некоторые дерзки и самоуверенны не из страха, но от чувства собственного достоинства и дикого, почти человечески невозможного самолюбия: неожиданно оказавшаяся рядом со мной Трис поспешно шепчет, что трибуты из Дистриктов 1, 2 и 4 ставят победу в Играх своей целью, полжизни готовятся к ним и чаще других вызываются добровольцами. Поэтому среди них редко бывают дети и подростки — чаще юнцы, которые ставят себя выше остальных. Их называют Профи, и они — самая страшная угроза на арене.

В этом году Профи на арене будет вдвое больше, и осознание этого никому оптимизма не прибавляет.

Трис исчезает так же быстро, как и появляется. В следующий раз я вижу ее всходящей на колесницу рядом с двенадцатилетним трибутом из «нашего» Дистрикта-5. Рассудив по возрастному принципу, меня ставят рядом со светловолосой девушкой, которую на церемонии Жатвы выбрали первой. Мы неловко и неуверенно улыбаемся друг другу, но не обмениваемся даже парой слов. Я не помню ее имени.

Под громкую музыку, заливающую всю улицу, мы выезжаем за ворота, в вечерний город, озаренный тысячей огней, погруженный в гомон и крики восхищения собравшейся толпы. Все трибуты Дистрикта-5, в память о вырабатываемой ими энергии, искрятся мерцающими в белоснежном свете софитов костюмами и узкими, точно по фигуре девушек, платьями. На мгновение обернувшись, я ловлю взглядом Трис. Электрически-серебристое ей не идет. Ей нужно быть в красном, гореть, словно маленький костер.

Впрочем, взглянув на замыкающие колесницы Двенадцатого, представители которого одеты в ужасные шахтерские костюмы, я думаю, что нам еще повезло. Мой взгляд невольно упирается в Хеймитча Эбернети. Странно, но этот нелепый и позорный костюм совсем не портит его вид — даже напротив. Он стоит, гордо выпрямив спину, и на лице его написано пусть не слишком заметное, но отчетливое презрение к редким насмешкам, сыплющимся в адрес замыкающих колесниц.

Со всех сторон нас окружают крики восхищения, радостные возгласы, громоподобные раскаты музыки, рев толпы, резкие вспышки аплодисментов. Мы прорываемся сквозь эту какофонию звуков, словно разрезая ее ножом, и от гвалта у меня кружится голова, но я продолжаю повторять про себя наставления своего стилиста Хитин — взгляд прямой, подбородок выше, взгляд прямой, подбородок выше. Я отключаюсь от музыки и криков, от своей напарницы, стоящей по правую руку и глядящей вокруг себя с возбуждением школьницы перед выпускным балом и ужасом загнанной дичи. Я воскрешаю в памяти интерьер своей ТАРДИС и почти слышу ее мерный гул, отрезвляющий и успокаивающий.

Мы останавливаемся у подножия большого особняка, где на вершине лестницы ожидает сам президент Сноу. Музыка обрывается так резко, словно ее отсекли топором, и у меня в ушах стоит такой звон, что я не слышу его приветственной речи.

И совершенно не помню, как мы делаем еще один круг, покидаем улицу, скрываемся в тени Тренировочного центра; как у дверей нас принимают стилисты, помогают покинуть колесницы, выбраться из тяжелых костюмов, провожают на пятый этаж, целиком отведенный для нас, наших наставников и стилистов. Мы ужинаем, и я опять сижу в стороне, но в этот раз не ем. Только обвожу взглядом собравшихся. Хитин и трое других стилистов, чьих имен я не знаю, деловито обсуждают что-то с Нирконом и Мител, двое трибутов — мальчик и старшая девушка — оживленно обсуждают церемонию открытия, словно и нет этого давящего ожидания собственной смерти. Трис быстро проглатывает еду и отходит к окну, садится на подоконник, подобрав под себя колени и обвив их руками, и смотрит наружу. Она удручена, и ее можно понять.

На следующий день мы начинаем тренировки. Ниркон приводит нас в зал и объявляет каждому продуманную тактику поведения. Мне он не говорит ничего — мы обсудили все еще в поезде.

Под конец первого дня я понимаю одну вещь: новая регенерация не обделила меня физической силой, но пожалела ловкости. Препятствия мне не даются, лазать особенно хорошо не получается. Это новое тело непослушно и неуклюже. Время от времени я ловлю на себе насмешливые взгляды Профи, практически не отходящих от столов с разного вида оружием, — начиная с маленьких метательных ножей и заканчивая тяжелыми двуручными топорами, от одного только вида которых становится не по себе. Пускай смеются. Моя задача — уверить их, что я не конкурент. Главная работа начнется на арене, и я тяну время, подкачиваю мышцы и с тоской и жадностью смотрю на небольшой стол, спрятанный в самом углу зала, где скучающий тренер по электронике лениво перебирает неприкаянные детали. Почти никто не подходит к нему. В каком-то смысле, меня это успокаивает. Все-таки, у меня будет серьезное преимущество.

Я высматриваю в толпе трибутов Хеймитча, но его трудно найти среди сорока семи человек, снующих туда-сюда, метающих снаряды, стреляющих из луков и размахивающих мечами. Иногда он все же попадается мне на глаза, но его действия кажутся обманчиво бессмысленными, и определить его сильные стороны почти невозможно.

На какой-то миг, словно почувствовав чужое внимание, он отрывается от своего занятия и поднимает голову. Наши взгляды встречаются. В его глазах нет враждебности, злобы, недовольства, честно говоря, в них не написано вообще ни одной эмоции. Но у меня по позвоночнику пробегает густая волна мурашек. Я не могу сказать, боюсь я Хеймитча или восхищаюсь им. Может, и то, и другое. Он очень внимателен и изучает меня несколько секунд, прежде чем отвернуться и, казалось бы, совершенно забыть о моем существовании.

Время от времени я ловлю взглядом мелькающую тут и там рыжую голову. Триксел переходит от одного стола к другому, пробует на вес метательный нож, но быстро откладывает его в сторону и более к оружию не притрагивается. Довольно много времени она проводит у травника, изучает разложенные по столу листочки и цветы, у другого стола долго учится плести узлы и ловушки. Ее тактика видна сходу: убегать, прятаться, выжидать. В сущности, намерения у нас с ней одинаковые. Разнятся только цели.

Я подхожу практически к тем же тренерам, что и она. Но по-прежнему стараюсь держаться подальше. Так проходит два дня.

На третий день наступает время показать распорядителям Игр свои способности. В обед начинают вызывать трибутов по одному. Когда наступает мой черед, я вхожу в зал, чувствуя, как в груди закипает злость. Она нарастала с первого дня. И, глядя на то, как Профи метают копья, пронзая сердце чучела с десятка метров, устраивают спарринги, валяя тренеров по полу, словно медведи тряпичных кукол, и в колбасу рубят мешки с песком мечами, я злюсь все больше. Они всего лишь дети, но уже превратились в кровожадных монстров.

Зал уставлен столами с различными инструментами, оружием, травами, веревками и многими другими приспособлениями, с которыми мы должны показать свои умения. Распорядители сидят на возвышении, и столы за их спинами ломятся от угощений и вина. Это вызывает во мне очередной приток ярости, я с удивлением понимаю, что начинаю мыслить более трезво, хотя и несколько непредсказуемо.

Они хотят шоу, они получат шоу.

Я вхожу и, даже не подняв взгляда на десяток пристально следящих за мной человек, направляюсь прямиком к столу, к которому меня так непреодолимо тянуло все это время. За считанные секунды собираю устройство. Распорядители внимательно следят за мной, а я по-прежнему не смотрю на них из опасения, что они прочтут сжигающую меня ненависть по глазам и губам, которые я никак не могу разжать. Я чувствую их небывалый интерес. Наверное, давно никто не пытался впечатлить их электроникой.

Закончив, я кладу плоский металлический диск на пол, себе под ноги, пряча за спиной еще одно устройство, едва ли с пол-ладони величиной. И ногой нажимаю кнопку.

Изрыгающаяся из устройства вспышка света такая яркая, что могла бы ослепить меня, если бы я не был к ней готов. Я прикрываю глаза рукой и в тот же миг чуть сильнее сдавливаю крошечную коробочку в ладони, чувствуя, как она начинает тихонько гудеть. Распорядители, в отличие от меня, к подобному эффекту не готовились, и лишь спустя несколько секунд у них получается проморгаться — и они тут же вскакивают на ноги. Беспокойные голоса оглашают зал, распорядители оглядываются, вопросительно смотрят друг на друга и снова в зал, цепляясь пальцами за перила.

Они меня не видят.

Осторожно, чтобы ненароком не разорвать хрупкое поле фильтра восприятия, я отхожу в сторону, к противоположному столу, и выжидаю с полминуты, не без удовольствия наблюдая за смятением в рядах распорядителей. А затем, размахнувшись, швыряю миниатюрное устройство об пол. Фильтр восприятия с грохотом расшибается о жесткое покрытие и рассеивается горсткой поломанных деталек. Тонко пискнув, отключается. Распорядители вздрагивают от неожиданности и, наконец заметив меня, переглядываются с еще большим недоумением. Звучат изумленные голоса. Такого в Тренировочном центре точно еще никогда не видели.

Вот вам ваше шоу.

Я поднимаю голову и сталкиваюсь взглядом с черными, как два глубоких омута, очень внимательными глазами. Мужчина стоит у самого края площадки, скрестив руки на груди, и со странной, ироничной полуулыбкой смотрит на меня. Высокий, худой, хорошо сложенный, красиво нарисованный, как и все в этом городе. Я знаю его. Это главный распорядитель Игр — Луций Валет. Меня не обманывает его самоуверенность — я видел, как он вместе с остальными беспокойно обшаривал перепуганным взглядом зал, гадая, не позвать ли охрану. Но его глаза меня немного пугают и остужают пыл. Мне не нравится его лицо. Он выглядит так, словно знает что-то, недоступное другим.

Меня отпускают и, не тратя ни одной лишней секунды, я разворачиваюсь и все под тем же пристальным, что-то знающим взглядом покидаю зал и возвращаюсь на наш этаж.

Под вечер на торжественной церемонии объявляют полученные нами баллы. Двенадцатилетний мальчик получает семь баллов. Светловолосая девушка — десять.

Мы с Трис получаем по пять.



Следующее испытание выпадает в конце недели, когда, собрав вместе всех своих трибутов, Ниркон и Мител объявляют о начале подготовки к интервью. Оно занимает огромное место в официальной части и имеет колоссальное значение при привлечении спонсоров. Меня это мало интересует, но я все еще прилежно играю свою роль. Короткая бессловесная встреча с Луцием Валетом слегка осадила меня и напомнила о том, зачем я здесь: чтобы проследить за правильным построением Сети Времени. И в первую очередь я не могу позволить этим Играм сорваться. А значит, надо продолжать притворяться примерным мальчиком Донником.

Все меняется в ночь перед последним днем подготовки. Хитин мучает меня до позднего вечера, я возвращаюсь в свою комнату затемно. Как только дверь за мной закрывается, магнитный замок издает пронзительный писк и запирается, моргнув красным огоньком. Зажигается свет, я резко оборачиваюсь.

Посреди комнаты, скрестив руки на груди, как в первый день нашей встречи, стоит Луций Валет и сверлит меня все тем же мрачным, пронзительным взглядом. Впервые мне удается рассмотреть его поближе. Он не так молод, чтобы казаться новичком в своем деле, хотя до среднего возраста ему еще далеко. Кукурузно-желтые волосы, очевидно и бесспорно окрашенные в неестественный для них цвет, блестят у корней, словно посеребренные — что, может быть, недалеко от истины. Согласно незыблемой моде Капитолия, его веки оттенены золотистой подводкой, которая делает его черные глаза чуть светлее. Он мог бы быть красивым, если бы не отвратительная искусственность всего его облика.

Продолжение в комментариях

Вопрос: Лайк?
1. Лайк!  1  (100%)
Всего: 1

@темы: рейтинг G - PG-13, макси, fanfiction, crossover, Hunger Games, Doctor Who

URL
Комментарии
2016-10-20 в 13:43 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:44 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:45 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:47 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:48 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:49 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:49 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:50 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:51 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:51 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:52 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:52 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:53 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:53 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:54 

Sexy_Thing

URL
2016-10-20 в 13:54 

Sexy_Thing

URL
   

TARDIS Data Core

главная